Медленно Григорий стал подниматься по широкой лестнице в спальню бывшего хозяина. Открыл двери и тяжело уселся на мягкую пуховую кровать.

Сразу вспомнилось, как возродилась надежда на возвращение домой. И чем все закончилось.

Он лег прямо в сапогах на шелковые простыни и задремал.

Приснился ему странный сон. Будто бы входит в комнату старая монашка. Лицо изрезано морщинами, уголки губ опущены, глаза потухли. На нее упал луч света, и сквозь пергаментную кожу, в потухших старческих очах мелькнул образ красавицы, хозяйской дочки. Мелькнул и пропал. Ведьма как-то отвратительно улыбнулась, стала грозить ему иссохшим кулачком и что-то приговаривала.

Клыков никак не мог понять, что она говорит, но знал, — это очень важно. Подошел поближе к старушенции и прислушался. Но та продолжала бормотать неразборчивую глупость.

— Эй, старая, — в лютом раздражении закричал Григорий, — говори по-человечески, или я тебе башку снесу.

— Башку снесешь, — ничего не узнаешь, — глумливо ответила монашка.

Волна черной ярости накатила на купца, он схватил стоявшую на полке вазу и обрушил на голову старой карги. Та осела и рассыпалась на мелкие кусочки. Потом, как живые они стали складываться в некое слово.

Григорий проснулся в холодном поту. Он замер, чтобы вспомнить, слово, брошенное ночной гостьей. Одно единственное, короткое и простое в своей холодной неизбывной обреченности, — «никогда». Ему никогда не вернуться туда, откуда он пришел. И суждено на веки вечные, до гробовой доски, жить в ином времени, с другими людьми, по другим законам. Хотя, если быть уж очень точным, именно последнее обстоятельство, не очень волновало, — Клык никогда не отличался особой щепетильностью в плане соблюдения установленных людьми или богами законов.

Григорий спустил ноги с кровати, сбросил на пол пуховое одеяло.