— Гляди, одна нога здесь, вторая там. Если повариха окажется воровливой или болтливой, или готовить не сумеет, — ты в ответе будешь. Семь шкур спущу.

— Обижаешь, хозяин, — засуетился Федот, надел теплый зипун, шапку меховушку, валенки и отправился за поварихой.

На пороге остановился, заботливо притворил дверь, чтоб тепло зря на улицу не выпускать и принялся переминаться с ноги на ногу.

— Ну, что тебе еще нужно? — грубовато спросил купец.

— Я вот тут еще подумал, — Федотка что-то уж совсем голову опустил, глядишь, вот-вот заплачет. — Вы мне это сразу скажите, коли решите вернуть меня в трактир или назад в старый дом. Я ваш верный слуга. Только хотелось бы точно знать.

Корочун вскинул на хозяина голову и уставился преданными глазами, ожидая ответа.

— Куда я, туда и ты, — коротко бросил Григорий, отвернулся и пошел вверх по лестнице.

Он не хотел даже себе сознаться, что из всех живущих ныне рядом, Федотка полюбился ему больше всех других существ. Купец иногда сам удивлялся, вспоминая, какими неприятными, даже омерзительными и на вид и по своим повадкам могут быть корочуны.

Бабка Маланья и в самом деле не знала себе равных в готовке самых разных кушаний. Жила она в старом домишке. Топила печь, много ей и не нужно было. Дети сгинули в лихолетье, а старик давно помер.

Она очень удивилась, когда услышала чей-то стук в подслеповатое окошко.

— Хозяйка, открой, — раздался незнакомый голос, — выходи разговор у меня до тебя есть от важного господина моего, купца Клыкова.

Любопытная старушка высунулась на покосившееся крылечко и взглянула на раннего гостя.

Федотка старался выглядеть важно и солидно.

— Слыхал я, — с места в карьер начал корочун, — что вы Маланья Митрофановна, сейчас одна живете, стряпать перестали.